Ежедневные новости Главные новости дня России,Украины

Сброс настроек

Сбросить Добавить Ежедневные новости в закладки (избранное).  
Добавить в избранное

Моление о внуке, или Дожить до востребования

  • Моление о внуке, или Дожить до востребования
  • Смотрите также:

Мне всегда странно слышать и читать, когда гражданский протест в современной России называют политикой, т.е. партийной борьбой, соперничеством различных общественных сил в стремлении к общему благу. Но в России нет ни общества, ни народа, ни тяготения к свободе, а потому и политики нет и не может быть. Как и нет никакого соперничества, состязательности. А есть мордование и подавление. Апофеоз национального единства.

Взамен общества у нас – общественность, а на месте народа – население, и всё копошится лишь «применительно к подлости», как определил это подобие жизни Салтыков-Щедрин. Вот она, вся наша политика: применяться к подлости или не применяться. И в какой степени применяться.

 Казалось бы – сложный и болевой вопрос! Но я, кажется, знаю камертон, по которому возможно сверять чистоту жизненного тона, определять собственную правоту или фальшь.

 У меня есть любимый внук, которому достанется всё. В том числе – мой переменчивый образ, какие-то слова и поступки, сохранённые в его памяти, в письмах, в случайном эхе. Не могу, не желаю оставить ему в наследство мою и нашу общую неправоту, страх, малодушие. Ради него я должен и буду стоять – до себя последнего, сберегая, как только могу, самоуважение и душевную стройность. Насколько это вообще в моих силах.

 Мой внук – он и есть моя родина. 1243c Моя судьба и карьера. Мне больше нечего делать на свете, иначе как – хотя бы ради него – быть и оставаться собой.

 Такая забота. Не встраиваться в чужую шеренгу, не радеть об успехе и славе. Но – жить, чтобы не было грязно и мерзостно. Прощать виноватых. И помнить, откуда и почему они – грязь и мерзость.

 Противостоять. Живёшь с неправедной родимой державой, – держись, не сдавайся, противься.

 Я давно живу в ощущении нечистоты, среди мрака и смрада. Под восторженный рёв торжествующей черни. Я сам – её часть. Но мне хоть бы стыдно. Когда они, говорящие и кричащие на одном языке со мной, стадно сливаются в диком согласном восторге перед преступной властью... Это гнусное пугало – моя родина? Только оно и всегда оно?

 Невыносимое тавро соучастия.

 Я, зарабатывая гроши, всё равно отдаю государству налог. И на этот рабский кредит, на общие наши копейки – возводятся лагеря, содержится жандармская армия, строятся самолёты и танки. Это я финансирую измывательство над Украиной. При моём согласии и участии изготовлен «Бук», давший залп по пассажирскому боингу. Это на мне вся невинная кровь. Насильники моего народа и чёрствой родной земли, соседних стран и людей, – это я неизменный ваш меценат!

 Я – со всеми своими стихами, песенками, страстями – маскировка, прикрытие для бандитов. Реквизит, чтобы всё выглядело как положено: будто бы есть у страны художество, образование и способы поддержания грамотной жизни. Мы все – массовка в этом гнусном спектакле.

 По нерождению, по малолетству, т.е. по случайности я не в прямом ответе за Бутово и Катынь, за Беломор и Голодомор, за Михоэлса и поволжских немцев… За Будапешт в 1956-м, за Новочеркасск в 1962-м, Прагу в 68-м. Но с 1969-го – я в рабочем строю. И всё, что дальше – уже не кем-то, а мной оплачено. Не восхвалено, никак не одобрено, а оплачено.

 И вина всё равно – моя. Моим бездействием вымощен ад Чечни. На моём бессильном непротивлении жируют и множатся нелюди.

 Ладно, я слаб, я не умею их отодрать от себя, от моей страны, от моего ускользающего времени. А у них – несменяемость. Род невменяемости. С них, вроде, спроса нет. Это у них (нас) природное. Но ведь разуму не постижимо: поколение за поколением сгорает в этой зловонной топке. А при том: «веселится и ликует весь народ». Особенная стать.

 И поделать ничего нельзя, и отступать некуда – ни родной Москвы, ни России («родины, проще говоря») нигде не осталось. Есть – изгаженное временщиками и удобренное костями казнённых – немыслимое пространство, способное разместить не одну сотню заботливых родин. И – нет ни одной. Всё обесчещено, разграблено и утрачено.

 Я мечтаю хотя бы о двух Россиях. Пусть из них одна была бы по обыкновению широка и страшна для врагов и близких, но другая – размером хотя бы с Голландию – жила не удалью и размахом, а совестью и трудом. Виной, покаянием и прощением. Родина для вменяемых.

 Чтобы тот, кого небеса назначили нам в соседство, жил и работал, не зажимая нос, уши и глаза.

 Ведь есть же Китай на Тайване! И это не второй Китай – первый.

 На какой выморочной земле нам позволено будет (судьбой, а не кремлёвскими тварями) построить обыкновенную человеческую страну? Что это будет за остров? Неужели Мадагаскар? Или привычная Северная Земля? Ничего: ссыльных разноязычных прибалтийцев, немцев, украинцев вышвыривали на вечную мерзлоту с младенцами и стариками. И выжили целые народы и языки. И мы выживем.

 Пускай даже не найдётся у Бога земли под эту вторую попытку: пусть не владеет небесная наша Россия ни пядью священной земли, – но у нас в надеждах, в помыслах и поступках она может и должна состояться. Уже состоялась.

 Потому что мы есть. Рык и бессмысленное урчание сброда нас отменить не могут. Подлинное большинство – пусть оно молчит. Оно притворяется мёртвым, ибо как ещё обмануть шатуна-медведя в кромешном лесу. Жить ещё хочется, и как-то надо всю эту беду переждать, вытерпеть… Всего-то семь веков проползло.

 Так вот: я за раздел России. Если совсем уже точно: за добровольное ненасильственное саморасформирование геополитического монстра, повинного во множестве преступлений против всего человечества. Думаю, нет у русских, у нас иного спасения.

 Я уже не боюсь. Поздно, скучно, противно.

 Но и сдвинуть я пока ничего не в силах. Как могу, ввожу свои санкции против российских продуктов, объявляю личный бойкот Крыму, Абхазии, Южной Осетии. И не только там не будет больше моей ноги: ни в Пруссии (т.н. Калининградской области), ни в Сестрорецке и далее на всём Карельском перешейке… Весь мир, кроме турок, сказал «нет» Северному Кипру. А как иначе? Как ещё бескровно ответить торжествующей наглости?

 И мечтаю всю нашу свору с их ядерными ракетами, миллиардами наворованных денег, изолгавшимися кивалами запереть в Кремле и выставить у ворот охрану. Пусть доживают в привычном режиме. Даже кладбище у них там под боком. В ближайшей стенке.

 До чего дошло – даже на киноэкране, на новогодних открытках не могу видеть московский кремль. Нет у меня жизненных сил на созерцание шедевра, воплотившего образ отечественной государственности. И без того тошно.

 Была в моей жизни единственная очная встреча с Борисом Немцовым. Мы вместе два года назад участвовали в правозащитном симпозиуме, и в самом конце последнего выступления он сказал (повторяю, как помню): «Для победы над варварством и невежеством надо не так уж много: не бояться неудобств, отказаться от некоторых излишеств, поступать по совести. Но пока мы думаем, будто можно и за правду постоять, и в Куршевеле расслабиться, – ничего не выйдет. Это вещи слабо совместимые». Я теперь вспоминаю пьесу Славина «Интервенция»: «Сигарету можно и взять, а от жизни надо будет отказаться».

Когда в августе 1989-го, а потом в январе 1991-го мы стояли рука об руку против империи, – мы были безоружны. Но не бессильны. Смысл того противо-стояния был прост: вам придётся нас убивать. И если одного-двух-сотню-тысячу вам ничего не стóит прикончить, и не моргнёте, – то с десятком тысяч возникнут определённые трудности. Даже просто с упрятыванием нас в землю. И они тогда отступили.

Не надолго и не везде.

Сейчас они нас выдёргивают поодиночке, и мы пропадаем под этим обухом. И речь давно не о Куршевеле. Выбор другой, как у того же Немцова. Вот и приходится напоминать им и себе: я не сдамся. Меня вам придётся убить. Больше вы ничего не умеете.

 Когда вспоминаю песню Пита Сигера «We shall overcome», невольно спрашиваю: кого и что должны одолеть мы? Себя, наверное, только себя. Раз живём именно так, как живём, значит – не очень хотим иначе. Но мы-то ладно, – а внуки? Им тоже проходить эту школу восторженного пресмыкательства? Уживаться с подлостью, с первобытным свинством?

 У неандертальца нет будущего. Он или сдохнет, или распрямится в человека разумного. А если ни то, ни другое, тогда: пьяная брань и похмельная рвота. Весь наш протест.

 А надо объединяться. Искать руку ближнего, взгляд встречного, вздох милосердного. Я не вижу ни смысла, ни радости в созидании новых партий. Мне ближе гибкая, подвижная инициатива тех, кто ещё не до конца и не во всём разуверен. Вопреки тем, кто «всегда симпатизировал центральным убеждениям» (Зощенко). Там никаких убеждений нет. И религии нет. И ничего нет, кроме дикости и корысти.

 Если есть на свете какая-то живая Россия, она в напевности языка, в порыве жертвенности, в непреклонной культуре. У московской власти ничего подобного, ничего русского нет. Она чужда и враждебна России и русским.

 Изредка до меня доносится недоумение тех, с кем я порвал из-за нынешних злободневных разногласий, из-за взглядов на современное российское государство (я-то считаю, что это вопрос о том, допустимо ли лгать, убивать и насиловать): неужели нашим дружбам уже не жить? И я, глядя на газетные или экранные рыла московской власти, не друзьям, а камуфляжным наёмникам вежливо отвечаю: когда-нибудь, после вас. После, без вас.

 Надеюсь, что скоро.

 По легенде, Януш Корчак пошёл с детьми-сиротами в душегубку, отстранив охранника (тот будто бы сказал ему «вам, учитель, туда не надо») словами: «Ошибаетесь, не все негодяи».

 Нет, не все. Если что-то у нас получится, пусть эта наша инициатива, эта наша надежда так и зовётся: НЕ ВСЕ.


Самое читаемое сегодня


Категория: Новости политики | |

Подписка на RSS рассылку Моление о внуке, или Дожить до востребования


Написать комментарий

Оставлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.