Ежедневные новости Главные новости дня России,Украины

Сброс настроек

Сбросить Добавить Ежедневные новости в закладки (избранное).  
Добавить в избранное

После казни

  • После казни
  • Смотрите также:

Траурный марш изнутри выглядел странно, как и смерть Бориса Ефимовича.

 Мы тек­ли к милицейским рамкам, проходили их мол­ча, негромко переговаривались, мрачно упрямые, подавленные. Вспоминались послед­ние страницы набоковского «Приглашения на казнь», где люди и вещи здешнего мира бледне­ют, становясь полупрозрачными.
 Я шел в колон­не полупрозрачных людей и сам тускнел по мере приближения к Москворецкому мосту, где каз­нили Бориса. Энергия полусоттысячной колонны рассеивалась, истекала, будто садилась незри­мая гигантская батарейка. Человеческая змея, совершив что должно, не з 15a3f нала ни что будет, ни чего ей вообще хотеть. С этими чувствами, вор­ча, люди проползли вдоль стен Кремля. Хватило духу собраться выйти на улицу, и тут же все кон­чилось. Ярость не родилась, в остатке шествия была опустошенность.

Борис Немцов был и даже официально считался, как выражаются в Москве, «системным полити­ком»; и это еще раз подтвердили говорящие го­ловы власти после убийства.
В прошлом первый вице-премьер правительства России и лидер пар­тии «Союз правых сил», долго союзной Путину. Тем не менее министры и официальные лица в массе проигнорировали его похороны. Этот жест не так банален, как кажется.
 Ведь чиновник высо­кого ранга не может публично осуждать государ­ственных действий, не уходя в отставку. Те, кто не пришел на панихиду Немцова, подтвердили, что считают расстрел Бориса делом государственным. Кем был Борис Немцов?
Я не стану задаваться вопросом, естественным для близких или пре­тендентов на политическое наследство. Я не знаю, кем он был.
Но определенно он не был тем оттиском политических неудач и неумест­ного оптимизма, каким под конец казался. Есть тайна легкости самого Бориса, политике которого именно легкости-то и недоставало. Да, это левантийский тип политика, нормальный для места его рождения в Сочи, если б только его ме­ста получили шанс ожить за последние сто лет.
Но шанса не имела ни та – далекая левантийская Новороссия, ни отпрыск ее Борис Немцов. За последние 10 лет, дружески перемигиваясь с Борисом Немцовым при встречах, я раздражал­ся от всякой его инициативы – они казались то нелепыми, то слабыми, то несвоевременными.
Странно, сейчас почти ничего из моих претен­зий я не могу вспомнить. Что-то другое, значи­мое пробивается и пытается пробиться сквозь память.
 И если витальность Бориса ослабляла эффект его выступлений, то теперь его жизне­любие кажется тонкой структурой неуловимого вопроса. Что, если мы просто не сможем жить в условиях, которые себе создаем?

Немцова я встретил, уже когда Ельцин, выдернув его из Нижнего Новгорода, перекинул в прави­тельство Черномырдина первым замом в пару с Чубайсом.
Несомненно для всех, то был кастинг преемника; впрочем, Ельцин к тому вре­мени перебрал и отбросил не одну фигуру.
Мы говорили об этом с Борисом, и тогда я увел у него одну из полюбившихся мне максим: «Кремлевское клад­бище видало много смелых ковбоев!»
Весна 1997 года породила рейтинговое чудо Немцова, в чем-то подоб­ное «крымскому чуду» Владимира Путина весной 2014-го.
При­том что собственных медийных ресурсов у вла­сти тогда почти не было, уже к лету его президентский рейтинг стал первым в стране.
Даже среди избирателей – приверженцев КПРФ Немцов опережал Зюганова. Немцов-преемник имел цифры доверия под 50 процентов и на выборах 2000 года легко побеждал любого из известных лидеров – Зюганова, Лужкова, Явлинского, Лебедя.
На тоскливом фоне тогдашней политики зажглась звезда его непоседливо­сти, – и звезду срочно стали гасить.

Казалось бы, дискредитационная кампания про­тив КПРФ летом 1996 года показала, что могут сделать с политиком пресса и телевиде­ние, но нет.
Немцова уничтожали дольше, чем Зюганова, но и более прилежно, вдумчиво и систематично. По ходу полугодовой кампании против молодых реформаторов в правительстве (т.н. «дело писа­телей») не было дня, чтоб Немцов не получал нового удара. В конце каждой недели популяр­ная политическая программа «Итоги» удовлетво­ренно фиксировала, на сколько еще процентов упал немцовский рейтинг.
Пока весной 1998-го не настал финал: ведущий «Итогов», зачитав последние данные, находящиеся уже в зоне ста­тистической погрешности, заявил: «Кандидата в президенты по фамилии Немцов больше нет!» И в прямом эфире жирно перечеркнул фотогра­фию Немцова крест-накрест.

После убийства Немцова был взрыв коммента­риев, реплик, заметок, разоблачений. Всем почти все было ясно. По социальным сетям катилось громовое и взаимно ненавистное «Маска, я тебя знаю!» – и не было пальца, который в тот день не указал на другого. Конечно же, мы знаем, мы знаем!
Поскольку мы сами такие, как вы. Не исключая президента Путина, все говорили о «провокации», предпочитая одну из двух прямо противоположных. Обсуждался злодейский заго­вор, филигранно выполненный и беспощадный, и мотивом всех версий была очевидная поли­тическая польза.
Столь ясная каждому, сколь абсурдно декоративная: хотели показать... хо­тели напугать... начать революцию прямо тут, у Кремля...

Выгода и польза – здесь общая изнанка ума вла­сти и оппозиции.
Вот почему Путин и Кадыров могут отводить обвинения возмутительным, но ясным для каждо­го аргументом: Немцов не так опасен, чтобы его убивать.

Конспирология является оперативной фор­мой лжи и непобедима в запертом сообществе, где все и вся пожираемо внутренними отно­шениями.
Желая избежать конспирологических пошлостей, непременно попадешь в лагерь конспирологов противной партии. Само имя «конспирологии» восходит ко временам, когда версия, будто власть прибегает к неконституционным средствам, была скандалом. Но если она и к кон­ституционным прибегает лишь в порядке исклю­чения?
Власть слишком великолепна, чтоб заботиться о порядочности – гений не думает о репутации, он гений. Гениальная власть, не обузданная законом, еще менее ограничена своей миссией. Она осле­пительна и ошибаться не может. Она скользит в мировом и гражданском пространстве, где по­рок – норма, а не отклонение от нее.
Отклониться можно только от нее же, от власти. Что ни сделай, все поглощается ее превосходством – и так до тех пор, пока батарейка не сядет.
 Уже и не вспомню, когда и кто первым загово­рил о криминальных повадках новой российской власти. Во всяком случае, было это еще до августовского путча и Беловежских соглашений. Первыми были такие противоречивые фигуры, как Сергей Кургинян (от него я впервые услышал в 1989 году термин «клептократия»), советский следователь Лев Гуров и режиссер Станислав Говорухин.
Демократы тогда всячески избегали этой темы, она до сих пор не разобрана. Криминальные в обычном смысле действия вла­сти русская демократическая журналистика объ­ясняет криминальными же мотивами, ничуть не стесняясь тавтологии. Удобство ссылок на пре­зумпцию криминальности власти мешает заме­тить, что она охватывает и криминализацию оппозиционного сектора.
Некриминальный дискурс в российской полити­ке отсутствует.
Политики бранятся, как мелкие урки, дорожа «понятностью» для избирателей.
Последние же сомневаются, что контингент с более легкими статьями УК – альтернатива ны­нешним господам положения с их солидным, вы­страданным рецидивом.

Но ведь и Борис содействовал деградации по­литического смысла России, когда в 1997 го­ду прибег к необычному тогда новому клейму «олигархов».
Отбиваясь от грязной кампании, которую против него вели, он нечаянно закрыл окно декриминализации политического дискур­са.
 Тогда, между 1995 и 1997 гг., «красно-корич­невая коммуно-фашистская нечисть» перестала быть жупелом, а перспективный мем «воровского олигархата» еще не стоптал мозговые извилины интеллигенции.

Почти все, говорившие об убийстве, высказа­лись о том, что ему содействовала царящая в стране и поощряемая властями через государ­ственное телевидение и СМИ атмосфера ненави­сти. Об этом много сказано, и мной в том числе.
Однако после выстрелов на Москворецком мо­сту полемика в прессе и в социальных сетях сделала еще шаг – защитники власти возложили вину за убийство на самого Немцова и мысля­щих так же, как он. Даже «укро-американский заговор» казался им слишком мягким, щадящим, рациональным наветом.

Перед нами новая фаза происходящего – уже не пропаганда, не орудие провластной мобилизации.

В рамках РФ творится новая культура изничтожения, с эталонным образцом ненавистника. Ненависть в такой культуре стала презумпцией, опровергнуть которую должен сам заподозрен­ный. Российское телевидение игра­ет в этой системе гнетущую, компрессионную роль. Оно генерирует врагов и подсказывает же­лаемых жертв (враг и жертва здесь не всегда одно и то же).
Телецентр Останкино не информирует, он провоцирует аудитории – непрерывно, еже­часно, всегда.
Правду в новой системе не подавля­ют – обезображенной ее помещают в неведомом зрителю месте среди гнусных концепций. Но тогда и провокатором может невольно оказаться любой. Например, вы.

Ряд сравнений в посмертных эссе очень точны, например, сделанное Григорием Ревзиным срав­нение убийц Немцова со снайпером на Майдане, «который то по ментам пальнет, то по оранжи­стам, чтобы уже проснулись, что ли, а то какие-то вялые». Это и есть формула провокации. Кто постарше, помнят щекой булыжник переулков Москвы под огнем снайперов октября 1993 года.
 Но Ревзин верно отмечает, почему провокация не удалась: хоронить Немцова вышли тысячи людей, «лишенных веры, что что-нибудь можно сделать». Здесь место интересных вещей. Загадка 2012-2015 годов, на мой вкус, стоит загадки 1937-1938 гг. – там и тут осталось неясно, как это вообще бы­ло возможно?
 Как мы теперь думаем, жертвами Большого террора двигал страх за жизнь и экстаз лояльности партии. Но сегодня в России нет ни то­го, ни того.
Формула обернулась – смерть Бориса Немцова стала возможна и, может быть, необхо­дима лишь потому, что не стало массового управ­ляющего мотива – страх смерти отсутствует. Все обходится без него и наилучшим для власти обра­зом.
Единогласные голосования всюду в России, от Государственной Думы и творческих советов до Академии наук, обходятся без угроз ареста и бессудной казни в подвале.

Волю парализует не страх смерти, а страх пустя­ков – скорость карьерного движения, дельта роста прибыли и/или коррупционного «отката» и т.п. Движут обиды, которые Кремлю не надо при­думывать, – каждый выдумает их сам, чуть порывшись в своем грязном белье.
Оказалось, что жизнь в комфортных условиях так же удобна для прецизионной настройки массовых аудиторий на изгоя-врага, что и лагерный паек. Человек, чей отказ от выбора продиктован пустя­ками, вот фактор Realpolitik будущего на Западе и Востоке.
Мир гнетущих пустяков под виртуальным прессом, не исключая вер­сификации социальных сетей, – вот место склейки бесподобных коалиций близкого будущего. Коалиций, внутри которых созреет, выйдет и покажет себя новый тип человека – опасного для живых людей, для жизни как таковой.

 


Самое читаемое сегодня


Категория: Новости общества | |

Подписка на RSS рассылку После казни


Написать комментарий

Оставлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.